Eng
Rus
Читайте
и смотрите нас
следите за акциями
Билеты онлайн.
Возможность выкупа брони
в кассах или доставка
по указанному адресу.
Заказ билетов
+7 (495) 925 50 50
с 10:30 до 21:00
ежедевно

Юлий Ким: В искусстве не должна утрачиваться память

Юлия Черсановича Кима в нашей стране знают все, но у каждого – свой Ким. Для одних он – автор песен к отличным боевикам вроде «Бумбараша», комедиям вроде «Формулы любви» и «Человек с бульвара Капуцинов». Для других – диссидент и язвительный антисоветчик. Для третьих – прежде всего лирик; помните: «Губы окаянные, мысли потаенные…»? А еще «бард первого призыва», разумеется. А еще – театральный деятель и чуть ли не пионер отечественного мюзикла.

 

Разговор с Юлием Черсановичем в его уютной квартире на Пресне мы начали с музыки. Точнее – с мюзикла «Монте-Кристо», идущего в Театре оперетты, для которого Юлий Ким написал либретто, и с истории этого жанра в нашей стране.

 

Как вы занялись этим модным жанром?

— Почему вы считаете его модным? То, что сейчас в Москве называют мюзиклом, раньше звалось рок-оперой. Может, быть есть какое-то тонкое различие между этими словами и жанрами. Но для меня принципиальной разницы между «Иисусом» в Театре им. Моссовета и нашими «Нотр Дамом» и «Монте-Кристо» не существует. Сходства же сколько угодно: костюмы, непрерывно звучащие рок-песни. Ну, может быть, не чистый рок. Смесь попсы и рока, оговорюсь.

 

Вы так спокойно называете мюзикл «попсой»?

— Плохое слово? А что такого? Тоже жанр, и очень влиятельный. Другой вопрос, что плохих вещей в попсе – море. Особенно стихи. Уши вянут! Но это та попса, которая рабски следует за низким вкусом. А он существует, им обладают миллионы, он требует пищи, и попса эту пищу дает (смеется). Но есть и высокохудожественная попса. Например «АББА».

 

Что было вашей первой работой в жанре мюзикла?

— Мюзикл «Фламандская легенда», конец 70-х годов. История такая. В Ленинграде ансамбль «Поющие гитары» поставил рок-оперу «Орфей и Эвридика», которую сочинили Александр Журбин и Юра Димитрин. Тогда Журбин еще был питерским человеком, это сейчас он международный человек… Так вот, рок-опера снискала оглушительный успех, на волне которого «Поющие гитары» решили создать следующий спектакль, для которого выбрали знаменитый сюжет про Тиля Уленшпигеля. Писать музыку позвали совершенно неожиданного человека: Ромуальд Гринблат – царствие ему небесное, замечательный был композитор. Но он творил в области музыки серьезной, более того – атональной. Он был одним из немногих последователей Арнольда Шенберга. Он сам говорил, что таких, как он, на Земле осталось композиторов восемь-десять, все они друг друга знают, переписываются и обмениваются партитурами. Тем не менее, у Ромуальда – Ромы, как мы его называли – были и театральные, и киноработы. В общем, его позвали писать музыку, меня – либретто.

 

Так это вы создали «Фламандскую легенду»? Сейчас в Интернете запись «Легенды» проходит по разряду раритетов и чуть ли не потерянных шедевров, от которых качественных записей-то не осталось. Как так получилось?

— Рома в своей музыке опередил время. Для «Тиля» время еще должно прийти. Спектакль тогда сыграли, он продержался сезон и завял: любители классической оперы там своего предмета не нашли, любители рок-музыки были озадачены тем, что услышали. Спектакль сдулся, больше его не играли. А меня эта музыка до сих пор волнует. Сколько я ни подсовываю разным продюсерам этот материал – никто пока не заинтересовался. Ничего страшного: когда-нибудь «Тиля» поставят, и это будет оглушительный успех, я уверен. Вещь сильная – от некоторых арий сердце замирает.

 

— Недавняя ваша работа, «Нотр Дам», имела успех гораздо больший.

—Это вторая моя работа в жанре мюзикла. Но там я не сочинял, а переводил тексты Люка Пламандона. Французы настаивали, чтоб был именно перевод, а не переложение. Хотя в оригинале некоторые места смущают.

 

Например?

— Ну, вот, например, Эсмеральда поет что-то вроде: «Я мечтаю о времени, когда границы будут стерты, и все люди обнимутся как братья».

 

А что плохого? Это ж Евросоюз.

— Евросоюз, антиглобализм… В том-то и дело, что это очень современные идеи, перенесенные в прошлое: Люк Пламандон хотел написать что-то актуальное, понятно. Но все-таки: шестнадцатилетняя цыганка размышляет о союзе народов? Ее волнует международная политика? Смешно. И к режиссуре у меня вопросы были. Зачем на сцене показывают, как Эсмеральду вешают? Чтобы зрителям нервы пощекотать?

 

Насколько сложно было, грубо говоря, сочинять чужими словами?

— Непросто: французский – лапидарный язык, русские слова длиннее. Смотрите, русская фраза: «Это было в году одна тысяча шестьсот двадцать четвертом» в оригинале занимает всего одну (!) строку четырехстопного ямба. Я выкрутился – перевел: «давным-давно» (смеется). В общем, я все перевел, кроме четырех арий. Четыре текста – не мои.

 

Русская «Belle» – ваша?

— Что? «Belle?» Нет, и она мне не нравится. Впрочем, моя, непринятая, мне не нравится тоже. В «Монте-Кристо» продюсеры тоже не согласились с тремя моими текстами. Поставили другие. Уверяют, что так актерам было удобнее петь…

 

Это так?

— Это совсем не так. Я прекрасно знаю, что актерам удобно петь, а что нет. Существуют определенные законы: должен быть открытый звук в конце ударной строки, в верхней ноте желательно «о» или «э», и в конце строки – мало согласных, потому что согласные окончания не улавливаются слушателем, и тому подобное. Чтоб текст был внятен и несложен, чтоб зритель мог его прочувствовать сразу.

 

Тогда почему продюсеры «зарубают» стихи?

— Ну, в «Монте-Кристо» просто недоразумение получилось. Композитор Роман Игнатьев сочинял музыку на собственную поэтическую «рыбу». Я переписал, но пока я переписывал, актеры успели выучить именно эту «рыбу» и переучивать не захотели. Но в целом спектаклем я доволен. Раз двадцать я его уже посмотрел!

 

Как вы считаете, публика адекватно воспринимает этот мюзикл?

— Да. Но интересная вещь. Главная претензия к «Монте-Кристо» у определенной части публики – судя по Интернет-форумам – заключается в том, что якобы мелодии плохо запоминаются. Тем не менее, молодую публику эта «незапоминаемость» совершенно не волнует: ходят по нескольку раз. Наверное, там действительно нет таких ярких мелодий, как «Belle». Может, и так. Хотя Рома Игнатьев мне откусит голову за такие слова (смеется). Рома скажет: «А как же вот эта партия, вот эта?» Я думаю, что весь спектакль – это один большой хит. Музыка очень сильная! Да, арии по отдельности не будешь напевать под нос. Но посмотрев спектакль один раз – обязательно захочешь прийти еще раз, «покушать» эту музыку.

 

В рок-культуре есть аналог – «концептульные альбомы»: все песни взаимодействуют и работают на общую идею.

— Видите, это, оказывается, традиция.

 

Вам нравится сочинять именно циклы песен, связанных с какой-то историей?

— Конечно! Я все время этим занимаюсь.

 

Пединститут ваш был веселым?

— Не то слово. Пели все. Все же оттуда: Юра Визбор, Ада Якушева, Вероника Долина, Андрей Егоров, Боря Вахнюк… До сих пор считаемся, где больше бардов: в МГУ или у нас. Количеством пока берем мы (смеется). Но мой музыкальный театр начался на Камчатке, куда я прибыл по распределению. В поселке, далеком от Петропавловска, жило две тысячи человек при рыбокомбинате. Там, при наличии одного «кина» в месяц, надо было развлекаться самим. Мы охотно занимались самодеятельностью: скетчи, отрывки… Я составлял композиции из песен с сюжетом. «Осенняя путина», например – про наши камчатские дела: ребята отчаливают от берега, ждут рыбу, забивают козла, потом рыба идет, они ее ловят, возвращаются, залившись «до жвака» этой рыбой, и сдают ее на берег.

 

Описывали местный колорит?

— Нет, не только. Разные сюжеты были. Как, например, солдаты разных армий братаются и ломают свои автоматы деревянные.

 

Пацифизм?

— Даже на краю света я со страшной силой боролся за мир! (смеется). Когда я вернулся в Москву, пошел работать в школу Колмогорова, я уже был продвинутым сочинителем, создавал целые спектакли: с завязкой-кульминацией-движением. Позже получил роскошное предложение от Петра Фоменко (он учился в нашем институте, тогда же я имел счастье два года с ним общаться). В 1968 году мы создали музыкальный спектакль по комедии  Шекспира «Как вам это понравится». На следующий год ученик Фоменко Леонид Эйдлин позвал меня сочинять песни для «Недоросля» по Фонвизину. Так и попал в профессиональное театральное сообщество.

 

В то же время вы сочиняли песни на злобу дня…

— Этот цикл, крамольный и антисоветский, сочинялся сам по себе и был широко известен. Были случаи, когда магнитофонные записи изымались на обысках

 

Будучи под подозрением, почему вы все же имели возможность работать в кино?

— Очень просто. В 1968 году за мое антисоветское поведение – я подписывал многие протестные письма – меня отрешили от образования и «предложили» не выступать. То есть запретили. Меня вызвал на Большую Лубянку зам Андропова по идеологической части. Разговаривал со мной в высшей степени любезно. Один только раз он прокололся: «А вот знаете, ли, – говорит, – а ведь если б мы не вошли 21 августа в Прагу, на следующий день туда вошли бы немцы». Ну это такая лажа, такая лапша на уши для тети Маши с Третьей Мещанской, что я даже расстроился... На мой вопрос: «Как мне быть с кино и театром?» он ответил, что возражать не будут.

 

Почему?

— Понятно почему. Я же не писатель-одиночка, как Солженицын или Войнович. Писатель один отвечает за то, что делает. С ними был бы совсем другой разговор: если еще что-то напишете – мы вас вышлем.

 

Что с ними и случилось.

— Что с ними и случилось. А меня, который сочинял для театра и кино, они могли оставить в покое потому, что фильм и спектакль – это общее дело, за которое все несут ответственность. Вот ставится спектакль, где я либреттист. Если я в это время другой рукой подписываю какое-нибудь антисоветское заявление – все, спектакль закрывается сразу. Выбор: или ты диссидент, или ты пишешь для театра. Я выбрал театр, потому что это дело всей моей жизни. Но диссидентам сочувствовал и старался помочь немножко. Тема эта для меня до сих пор дорогая и жгучая. Тем более дорогая, что я вижу, как это все забывается или искажается. Лет пять назад позвали меня на телепередачу про диссидентов. В прямом эфире шел интерактивный опрос: «Те, кто вышел 25 августа 1968 года на Красную площадь протестовать против оккупации Чехословакии, – герои или безумцы?» И 49 процентов ответило «герои», 51 – «безумцы»…

 

Вопрос этот, конечно чисто телевизионный, то есть идиотский. Тем не менее: вы сам как на него отвечаете?

— Не герои и не безумцы – обыкновенные люди. Не партизаны. Восемь разных граждан, средние интеллигенты, гуманитарии главным образом. Вышли, растянули плакаты «Руки прочь от Чехословакии», «За нашу и вашу свободу» и тому подобное. Каждый из них получил свое. Их скрутили, привезли в милицию. Одного отправили в психушку в Питер. Пятерых судили в Москве. Поэтессу Наталью Горбаневскую отпустили, потому что она была кормящей матерью. Посадили ее через год. Наташа недавно вспоминала где-то на телевидении, и сказала то же самое: «Мы не герои и не безумцы, мы обыкновенные люди».

 

Но ведь шли-то в тюрьму.

— Да, они знали, куда попадут с Красной площади. Вадик Делоне был у меня дома за полчаса, уходя, сказал: «До свидания на три года». Три года и получил. Жертвовали своей свободой сознательно, но по совести  не могли не пойти. Эта тема должна быть в области внимания писателей и вообще искусства. В этом у меня нет сомнений. Если память о них утратится – это будет позор. Для страны, для общества, для искусства.

Александр Беляев